[Belkin]

Эльвира Павловна, столица
не изменяется в лице.
И день, растягиваясь, длится,
так ровно, как при мертвеце
электрокардиограф чертит
зеленое пустое дно.
Зимою не боишься смерти –
с ней делаешься заодно.

Эльвира Павловна, тут малость
похолодало, всюду лед
И что-то для меня сломалось,
когда Вы сели в самолет;
не уезжали бы – могли же.
Зря всемогущий Демиург
не сотворил немного ближе
Москву и Екатеринбург.


Без Вас тут погибаешь скоро
от гулкой мерзлоты в душе;
по телевизору актеры,
политики, пресс-атташе
– их лица приторны и лживы,
а взгляды источают яд.
А розы Ваши, кстати, живы.
На подоконнике стоят.

Эльвира Павловна, мне снится
наш Невский; кажется, близка
Дворцовая – как та синица
– в крупинках снега и песка;
но Всемогущая Десница
мне крутит мрачно у виска.

Мне чудится: вот по отелю
бежит ребенок; шторы; тень;
там счастье. Тут – одну неделю
идет один и тот же день.

Мне повторили многократно,
что праздник кончился, увы;
но мне так хочется обратно,
что я не чувствую Москвы.

Мне здесь бессмысленно и душно,
и если есть минуты две,
я зарываюсь, как в подушку,
в наш мудрый город на Неве.

Саднит; и холод губы вытер
и впился в мякоть, как хирург.
Назвать мне, что ли, сына Питер
– ну, Питер Пэн там, Питер Бург.
Сбегу туда, отправлю в ясли,
в лицей да в университет;
он будет непременно счастлив
и, разумеется, поэт.

Мне кажется, что Вы поймете:
ну вот же Вы сидите, вот.
Живете у меня в блокноте
и кошке чешете живот.
Глотаете свои пилюли,
хихикаете иногда
и говорите мне про блюли
и про опилки Дадада.

И чтобы мне ни возражали,
просунувшись коварно в дверь:
Вы никуда не уезжали,
и не уедете теперь.
Мы ведь созвучны несказанно,
как рифмы, лепящие стих;
как те солдаты, партизаны,
в лесу нашедшие своих.

Связь, тесность, струнность, музык помесь –
неважно, что мы говорим;
как будто давняя искомость
вдруг стала ведома двоим;

как будто странный незнакомец
вот-вот окажется твоим
отцом потерянным – и мнится:
причалом, знанием, плечом.
Годами грызть замок в темнице –
и вдруг открыть своим ключом;
прозреть, тихонько съехать ниц и –
уже не думать ни о чем.

Вы так просты – вертелось, вязло
на языке, но разве, но?..
– как тот один кусочек паззла,
как то последнее звено,
что вовсе не имеет веса
и стоимости: воздух, прах, -
но сколько без него ни бейся,
все рассыпается в руках.

От Вас внутри такое детство,
такая солнечность и близь
– Вам никуда теперь не деться,
коль скоро Вы уже нашлись.

Вы в курсе новостей и правил
и списка действующих лиц:
любимый мой меня оставил,
а два приятеля спились,

я не сдаю хвостов и сессий,
и мне не хочется сдавать,
я лучше буду, как Тиресий,
вещать, взобравшись на кровать;

с святой наивностью чукотской
и умилением внутри
приходят sms Чуковской,
и я пускаю пузыри,

а вот ухмылка друга Града,
подстриженного как морпех –
вот, в целом, вся моя отрада,
и гонорар мой, и успех.

И, как при натяженьи нити
(мы будто шестиструнный бас) –
Вы вечерами мне звоните,
когда я думаю о Вас.

И там вздыхаете невольно,
и возмущаетесь смешно
– и мне становится не больно,
раскаянно и хорошо.

Вы мой усталый анестетик,
мой детский галлюциноген –
спи, мой хороший, спи, мой светик,
от Хельсинки и до Микен

все спят, и ежики, и лоси,
медведь, коричневый, как йод,
спи-спи, никто тебя не бросил,
никто об ванную не бьет
твою подругу; бранью скотской
не кроет мальчика, как пес,
и денег у твоей Чуковской
всенепременно будет воз;

спи-спи, малыш, вся эта слякоть
под землю теплую уйдет,
и мама перестанет плакать,
о том, что ты такой урод,
и теребить набор иконок.
Да черт, гори оно огнем -

Когда б не этот подоконник
и семь поникших роз на нем.

(c) Вера Полозкова

[ZNata]

Что такое любовь?

Что такое ветер? Просто воздух.
С силою носимый над полями.
Что такое звезды? Просто космос,
Отраженье от планет веками.

Что такое тучи? Просто капля,
Что родилась силой испарений.
А любовь - ну это просто тайна.
Очарованных сердец творенье.

Любовь - это яростный всплеск.
Любовь - это бурный поток.
Любовь - это глаз твоих блеск.
Любовь - это чудный цветок.

Любовь - это клекот орлов.
Любовь - это шторм и волна.
Любовь - это колокол, зов.
Любовь - это радость, весна.

Любовь - это зло и беда.
Любовь - это зависть и ложь.
Любовь - это в небе звезда.
Любовь - это солнце и дождь.

Любовь - это казнь и плач.
Любовь - одиночества лед.
Любовь - это первенца плач.
Любовь - это жизни полет.

Любовь - это грусть и печаль.
Любовь - это нежность и боль.
Любовь - это синяя даль.
Любовь - это к сердцу пароль.

Любовь - это пламя костра.
Любовь - это песнь соловья.
Любовь - это счастья пора.
Любовь - это мы - ты и я...

Я боюсь за тебя, я тебя боюсь…

Я боюсь за тебя, я тебя боюсь…
Я хочу сказать, но не помню слов…
Я молюсь за тебя, на тебя молюсь,
Но встречаюсь с тобой лишь в обрывках снов…
(с)

[Дафна]

самое забавное в том, владислав алексеевич,
что находятся люди,
до сих пор говорящие обо мне в потрясающих терминах
«вундеркинд»,
«пубертатный период»
и «юная девочка»
«что вы хотите, она же еще ребенок» -
это обо мне, владислав алексеевич,
овладевшей наукой вводить церебролизин внутримышечно
мексидол с никотинкой подкожно,
знающей, чем инсулиновый шприц
выгодно отличается от обычного –
тоньше игла,
хотя он всего на кубик,
поэтому что-то приходится вкалывать дважды;
обо мне, владислав алексеевич,
просовывающей руку под рядом лежащего
с целью проверить, теплый ли еще, дышит ли,
если дышит, то часто ли, будто загнанно,
или, наоборот, тяжело и медленно,
и решить, дотянет ли до утра,
и подумать опять, как жить, если не дотянет;


обо мне, владислав алексеевич,
что умеет таскать тяжелое,
чинить сломавшееся,
утешать беспомощных,
привозить себя на троллейбусе драть из десны восьмерки,
плеваться кровавой ватою,
ездить без провожатых
и без встречающих,
обживать одноместные номера в советских пустых гостиницах,
скажем, петрозаводска, владивостока и красноярска,
бурый ковролин, белый кафель в трещинах,
запах казенного дезинфицирующего,
коридоры как взлетные полосы
и такое из окон, что даже смотреть не хочется;
обо мне, которая едет с матерью в скорой помощи,
дребезжащей на каждой выбоине,
а у матери дырка в легком, и ей даже всхлипнуть больно,
или через осень сидящей с нею в травматологии,
в компании пьяных боровов со множественными ножевыми,
и врачи так заняты,
что не в состоянии уделить ей ни получаса, ни обезболивающего,
а у нее обе ручки сломаны,
я ее одевала час, рукава пустые висят,
и уж тут-то она ревет – а ты ждешь и бесишься,
мать пытаешься успокоить, а сама медсестер хохочущих
ненавидишь до рвоты, до черного исступления;
это я неразумное дитятко, ну ей-богу же,
после яростного спектакля длиной в полтора часа,
где я только на брюхе не ползаю, чтобы зрители мне поверили,
чтобы поиграли со мной да поулыбались мне,
рассказали бы мне и целому залу что-нибудь,
в чем едва ли себе когда-нибудь признавалися;
а потом все смеются, да, все уходят счастливые и согретые,
только мне трудно передвигаться и разговаривать,
и кивать своим,
и держать лицо,
но иначе и жить, наверное, было б незачем;
это меня они упрекают в высокомерии,
говорят мне «ты б хоть не материлась так»,
всё хотят научить чему-то, поскольку взрослые, -
размышлявшую о самоубийстве,
хладнокровно, как о чужом,
«только б не помешали» -
из-за этого, кстати, доктор как-то лет в девятнадцать
отказался лечить меня стационарно –
вы тут подохнете, что нам писать в отчетности? –
меня, втягивавшую кокс через голубую тысячерублевую
в отсутствие хрестоматийной стодолларовой,
хотя круче было б через десятку, по-пролетарски,
а еще лучше – через десятку рупий;
облизавшую как-то тарелку, с которой нюхали,
поздним утром, с похмелья, которое как рукой сняло;
меня, которую предали только шестеро,
но зато самых важных, насущных, незаменяемых,
так что в первое время, как на параплане, от ужаса
воздух в легкие не заталкивался;
меня, что сама себе с ранней юности
и отец, и брат, и возлюбленный;
меня, что проходит в куртке мимо прилавка с книгами,
видит на своей наклейку с надписью «республика» рекомендует»
и хочет обрадоваться,
но ничего не чувствует,
понимаешь, совсем ничего не чувствует;
это меня они лечат, имевшую обыкновение
спать с нелюбимыми, чтоб доказать любимым,
будто клином на них белый свет не сходится,
извиваться, орать, впиваться ногтями в простыни;
это меня, подверженную обсессиям, мономаниям,
способную ждать годами, сидеть-раскачиваться,
каждым «чтобы ты сдох» говорить «пожалуйста, полюби меня»;
меня, с моими прямыми эфирами, с журналистами,
снимающими всегда в строгой очередности,
как я смотрю в ноутбук и стучу по клавишам,
как я наливаю чай и сажусь его пить и щуриться,
как я читаю книжку на подоконнике,
потому что считают, видимо,
что как-то так и выглядит жизнь писателя;
они, кстати говоря, обожают спрашивать:
«что же вы, вера, такая молоденькая, веселая,
а такие тексты пишете мрачные?
это все откуда у вас берется-то?»
как ты думаешь, что мне ответить им, милый друг владислав алексеевич?
может, рассказать им как есть – так и так, дорогая анечка,
я одна боевое подразделение
по борьбе со вселенскою энтропией;
я седьмой год воюю со жлобством и ханжеством,
я отстаиваю права что-то значить,
писать,
высказываться
со своих пятнадцати,
я рассыпаю тексты вдоль той тропы,
что ведет меня глубже и глубже в лес,
размечаю время и расстояние;
я так делаю с самого детства, анечка,
и сначала пришли и стали превозносить,
а за ними пришли и стали топить в дерьме,
важно помнить, что те и другие матрица,
белый шум, случайные коды, пиксели,
глупо было бы позволять им верстать себя;
я живой человек, мне по умолчанию
будет тесной любая ниша, что мне отводится;
что касается славы как твердой валюты, то про курс лучше узнавать
у пары моих приятелей, -
порасспросите их, сколько она им стоила
и как мало от них оставила;
я старая, старая, старая баба, анечка,
изведенная,
страшно себе постылая,
которая, в общем, только и утешается
тем, что бог, может быть, иногда глядит на нее и думает:
- ну она ничего, справляется.
я, наверное,
не ошибся в ней.

вера полозкова

[TittleTattle]

Под козырьком у неба кто-то рисует синь
Кто-то рисует вдох - нам уравняли счёт.
Честный подстрочник с*ки - "ты был невыносим"
Выйди, три раза плюнув через плечо.
Сотую ночь печёт, сотую жизнь течёт
Кровь остывает в ноль, [в ноль – это не моё]
Кто тебя выдумал?
Кто тебя выдумал?
Кто тебя создал?!
Кто тебя создал?
Кто тебя ночью пьёт?..
Ты говоришь – «нет же, нет же, будь ближе, будь, просто будь, будь»…
Падаешь на колени, срывая с себя стыд, ищешь меня в простом.
Ищешь меня во всём, что пробивает грудь
Шепчешь:
[так, как и всегда в конце, в донце, в саднящем солнце, в чужом лице… в тонком платьице под которым никогда ничего не надето… во всём, что тебя за меня окружает где-то…]
я отыщу
тебя…

Ты меня не найдешь, дольше, чем на полёт слов, полёт снов
Дольше, чем на вектор вымерших птиц, которым не шьют крыла
Ты не напишешь меня так, как нужно писать любовь
[надеюсь, что всех, кого можно/нужно, я убрала]
Лав ми, лав ми, лав…
Это такой сплав, это такой шок…
Это такой мир, - [выйди, нажми esсape]
Это такой шёлк, скрученный в ремешок,
Как те укусы, что на моём бедре
После тебя будут ждать тех, кто сумеет дуть,
Тех, кто сумеет суть вскрыть в аккурат ножом…
Нет же, нет же, будь ближе, просто будь, просто будь, будь…
Просто будь чёрным карандашом
в пальцах
зажатым…

(с)

[Njosnavelin]

Догорали сопки золотом -
Как смотрел тебе я вслед.
Торопился миг расколотый
Успокоиться в тугом узле.
Стяги стыли волчьим голодом -
Мятеж прощали.

Всё, о чём не смел спросить тебя,
Рассказали облака.
Смех румынки прозвенел в степях,
До небес раздвинул берега,
Расплескал в игреневых цепях
Цвет урожая.
Господарь закал испытывал,
Одарил рабыней трепетной,
Окропил объятья нежные,
Взгляды детские в поводья смял.

Где искрился радостью испуг
Лик восторгом величать,
Наудачу пеленала пух,
Губы трогала иглой луча,
Как бессонно потерял тропу
В дыму пожара.
Обещался легкомысленно
Теплить бережно костёр осенний,
Но морозный пепел зимних вьюг
Угли выстудил безжалостно.

Догорали сопки золотом -
Как смотрел тебе я вслед.

Как смотрел тебе я вслед... (с)

[Belkin]

Вена.
Лишь пленных здесь ведут по улицам.
Смена
всех поясов, часов твоих. Сутулятся

Чьи голуби?
Им завтра рано утром умирать.
Ты заруби
Мне на носу все правила. Я буду рад

Лишь месяцу,
Его рисункам на полотнах этих стен.
Вот по лицу
уже крадётся Крокодила тень.

Кто на коне,
лишь тот уйдёт когда другим не сметь.
Я соберу
всю в этом городе рассыпанную медь.

[ZNata]

Раста

Раста – ещё не значит расставание
----------------------------------
Ты заплетаешь свои косички. Куклы из соломы и спички.
А я нашёл, где у меня в городе электрички. И я их фото/гра/фи/ру/ю. пишу сзади маркером «Спешл фо Ю» и отправляю с нетрезвой борт/проводницей. Я вглядываюсь в нечёткие лица, думаю, почему мне не спится, ищу эту прозрачную нить. Что заставляет меня идти на крышу и графоманить. Думая, как ты там, наверное, плачешь. По пустякам. Скучаю по тёплым твоим рукам. Девочки – рукава – Арлекина. Холодно – немое кино. Руки рисуют окно. Где фонари и музыка
Которую
Хочешь
Трогать.
Где видно, как я иду спать. Где ты и твоё клубничное молоко. Где спряталась в половинке яблока. Маленькая /тебе/ записка. О том, что было паранормально близко /но вслух никому не скажем/ смеёмся. Мы просто ляжем. И даже, наверное, пристегнёмся. /рассыпалось твоё кофе в зёрнах/ Проваливаясь в моё RAW порно. Ты учишь прокусывать горло /чтоб с первого раза/ и я читаю тебе рассказы, с утра смешно замотанный в простыню. А ты живая фотография в стиле Ню. Боишься рассыпать/сдуть/разболтать свой план. А я никак не наиграюсь в свой Ку Клукс Клан, ты не нащупаешь свой стоп – кран, залипшая в белые облака /как вата/
Я перешагиваю точку
Нашего невозврата
EXIT
(с)

[Mr.D]

Как было просто не увидеть,
Как было просто не любить,
Как было просто не обидеть...
Но вот не просто позабыть.

[Дафна]

- на что ты потратил всю свою жизнь целиком,
на что ушли твои зимы, лета, вторник, четверг, среда?
себя сглотнувший, как в горле стоявший ком,
и тут же поклявшийся не делать этого никогда
аскет, развратник, мелочник, лоботряс,
на что ты её растряс?
разменял, разболтал по ухабам, расколол сапогом
по камням случайным, расколотил, как дятел,
доевший муху - на что ты её потратил
всю свою жизнь целиком, умирающий пёс?
кого ты любил, бил, разговаривал
с кем, забывая, кто ты есть и зачем,
кого ты тратил, отдавал, бросал, разбазаривал,
сколько поднял ненужных вех, верст, тем?
во дворцах, в беседках, в тепле и поту конюшен
ты хотя бы помнишь, куда подевалось время?
зачем ходил, убеждал, уговаривал, умолял на коленях
за тебя выйти замуж женщину, которой ты был не нужен?
для чего тебе было все это - такие силы, такие страсти, такой угар?
а теперь ты стар. и каков гонорар? кошмар.

- слушай, ты, вездесущий, умеющий, знающий, умный самый,
чего ты вопишь, как прохожий, упавший в лужу?
мы с тобой не чужие, ты вложил в меня больше, чем папа с мамой,
и теперь недоволен, что я вышел такой непохожий на то, что нужно?
ты слепил фигурку, натыкал в неё иголок,
сделал голема, развивающегося из ничего,
убедил его, что он ничтожен, жалок, мелок, молод
и ставит свое удовольствие превыше всего -
осколок
всего задуманного и вложенного в него.
созданный слабым, бездомным, усталым, мающимся,
влюбленным в мороженое и прочую суету,
с трудом понимающим или не понимающим
ничего, а не как прочие схватывающим на лету,
ведь тебе все равно, как берет свои версты с боем
он, веселый, дикий, дурной, как ямщик в степи.
а до смерти нам с тобою пока обоим
далеко и долго.
я стараюсь.
терпи.
терпи.

с.

[Дафна]

Я хочу, чтоб меня взяли на руки и качали
теплыми и уверенными руками.
Когда меня еще не было, в самом начале,
так и было.
Время неслось прыжками,
швырялось плюшками и жареными пирожками,
мама замуж четырежды выходила,
и всё удачно. Первый муж её был хорошим,
много смеялся, презирал сомненья любого рода,
любовался мамой, носил рубашки в горошек
и погиб на войне, не помню какого года.
От него осталась пачка коричневых фотографий,
он успел построить домик с перилами из металла,
отделать ванную комнату белым кафелем
и зачать меня. Я его уже не застала.

Мама очень страдала, носила траур,
пела печальные песни, курила "Ноблесс",
рассыпала окурки (я ими потом играла)
и при всех говорила, что умереть - не доблесть,
а доблесть - жить, потому что это опасней.
Второй её муж работал в библиотеке.
Он мог часами со мной говорить о счастье,
и о том, что родиться нужно было в десятом веке
в Японии. Он понимал в проблемах,
раскраивал шелк, стачал мне десяток платьев,
научил меня, что лемма - это обратная теорема,
а потом ушел, в дверях некрасиво пятясь
от мамы, в который раз потерявшей терпение.
Мама была темпераментна, как торнадо.
Второй её муж устал от температуры кипения
и ушел туда, где прохладно.

Я хочу, чтоб меня взяли на руки и качели
звонко скрипели, и были бы с милю ростом.
Мама ждала себе принца, а дни недели
летели. В третий раз я была подростком
с плохим характером. И принца не возлюбила.
Ни рук его с крупными пальцами, ни сигарет.
Я его чашки с кошками вечно била
и на любой вопрос отвечала "нет,
спасибо, не надо". Он был высоким и сильным.
Позвал меня как-то в кино на двенадцать двадцать,
и там я услышала, как он смеется на фильме
для школьного возраста. И согласилась остаться
(а хотела сбежать из дома и стать пиратом).
Мы жили дружно, мама варила обеды,
и я приставала к ней "мама, роди мне брата!",
а она отмахивалась - мало мне вас, дармоедов.

С третьим мужем она прожила недолго,
потому что влюбилась в четвертого. Как в романах.
А он оказался бездельником высшего сорта
и в поисках денег рылся в моих карманах.
Потом напился, потом отказался бриться,
потом сказал как-то маме "да наплевать мне"
и она его выгнала. После чего жениться
он сумел еще дважды. А мама сказала "хватит".
Никаких больше свадеб, никаких доказательств
любви и верности. Никаких неразрывных оков.
И завела себе просто любовника, без обязательств.
А он рассказал мне, что у него есть кот.

Этот кот невидим, не прыгает, не бушует,
он не ловит мышей и не понимает слов,
но он все-таки есть, хотя и не существует,
и в душе от него тепло. И вокруг тепло.
Я спросила "а можно мне тоже такого?",
а он ответил - второго такого нет.
Но если хочешь, мы можем владеть им оба.
И я согласилась. И кот перешел ко мне,
хотя и частично. Мы не мешали друг другу,
мамин любовник, я и невидимый кот.
Мы просто жили, как у костра, по кругу
передавая фляжку с одним глотком.
и он не кончался. Но мама уже устала.
И про любовника мне говорила "тоска".
Они перестали встречаться, потом расстались,
и я не знала, где мне его искать.
А кот остался. Мамин любовник с нами
пока еще жил, говорил, что коты не теряются.
И это правда. Я это точно знаю.
А если кот остается - какая разница,
остаются ли люди. Призрачны их печали,
но вечны кошки. Печалям не выжить столько.
Я хочу, чтоб меня взяли на руки и качали.
Долго-долго.

с.



---------- Добавлено в 22:00 ---------- Предыдущее сообщение было написано в 21:56 ----------



В нашем доме детям не разрешалось
1.
В нашем доме детям не разрешалось
откусывать от батона по дороге из булочной после школы.
Ходить по дому не в домашней одежде,
одеваться не по погоде,
носить чужое.
Гулять, не сделав уроки,
ночевать у подруги,
ходить в кино, если на этот день есть билеты в театр,
ходить в кино на одно и то же,
читать в постели.
В нашем доме детям не разрешалось
ложиться спать слишком поздно
и вставать слишком поздно, хотя бы и в выходные.
Есть сладкое на ночь,
выпрашивать вишенки из пирожных,
таскать куски со стола, носить орехи в карманах,
валяться, лениться, ссориться, спорить,
опаздывать, не стараться, засыпать не в своей кровати.
и громко плакать.

А так хотелось.
Больше всего хотелось
откусывать от батона по дороге из булочной после школы.
Ходить по дому не в домашней одежде, одеваться не по погоде, носить чужое,
гулять, не сделав уроки, ночевать у подруги, ходить в кино, даже если на этот день есть билеты в театр,
ходить в кино на одно и то же, читать в постели,
ложиться спать и вставать очень поздно, есть сладкое на ночь,
выпрашивать вишенки из пирожных, носить орехи в карманах,
валяться, лениться, ссориться, спорить, опаздывать, не стараться, засыпать не в своей кровати
и громко плакать.

Поэтому в нашем доме детям обычно можно
откусывать от батона по дороге из булочной после школы.
Ходить в чем угодно по дому, носить чужое,
гулять, когда захотелось, ночевать у подруги,
ходить в кино и в театр одновременно, ходить в кино на одно и то же, читать в постели (хорошо, что вообще читает),
спать хоть совсем не ложиться, вставать в выходные под вечер,
есть сладкое на ночь, выпрашивать вишенки из пирожных,
таскать куски со стола, носить что угодно в карманах,
валяться, лениться, ссориться, спорить, опаздывать, не стараться, засыпать на диване или у мамы в кровати,
и громко плакать, если так захотелось.

Но вчера моя дочь попросила мышку.
Белую мышку, чтобы жила в коробке.
Белую мышку, чтобы быть её полной хозяйкой,
кормить, поить и никому не давать в обиду.
В нашем доме детям не разрешалось
заводить животных.
Поэтому в нашем доме живет собака. И два кота, и совсем небольшая жилплощадь.
И если прибавить еще и мышку, придётся эвакуировать маму.
А время - двенадцать ночи.

И моя потрясенная дочь сидит на кровати в одежде,
в бальном платье и в золотой пелерине,
откусывает от батона, закусывает шоколадкой
и громко плачет.

2.
Меня воспитывала мама.
Её воспитывала мама
(её воспитывала мама),
а я воспитываю дочь.
Чему её не научили,
тому меня не научили.
Чему меня не научили -
тому её не научу.

И мне чего-то говорили,
и ей чего-то говорили,
нам всем чего-то говорили,
и мы чего-то говорим.
Меня тогда недолюбили,
её сейчас недолюбили,
еще когда недолюбили,
вот и теперь не долюбить.

Меня воспитывала мама,
её воспитывала мама,
и ту воспитывала мама,
не виноватая ни в чем.
И я ни в чем не виновата,
пока ни в чем не виновата
она, ни в чем не виновата,
ведь и никто не виноват.

3.
Мне подарили сотню стеклянных шариков:
Белых, прозрачных, холодных, как утренняя вода,
золотых, искристых, похожих на майских жуков,
ярко-красных, с крапинками, как угли в костре,
и еще - жгуче-синих, как небо в весенний вечер.
Мне подарили много стеклянных шариков:
мелких, как хрусткий бисер, и крупных, как райские яблочки,
светлых, как сны после сказки, и темных, как высокая температура,
шершавых, как мозолистые ладони, и гладких, как детские пятки.
В нашем доме взрослым не разрешалось
владеть стеклянными шариками. Их отдавали детям.
Поэтому в нашем доме
я их никому не отдам.
Ну разве что поиграть. Или только на время.
И уж точно не все.
Я оставлю себе зелёный
(как зелёнка на свежей царапине),
рыжий (как молодой спаниель),
и прозрачный. Если в него всмотреться,
увидишь внутри золотую рыбку.

[TittleTattle]

слушай

И не надо меня доводить
до точки кипения,
милый мальчик

я сама себе будда
сама себе джа
сама себе крекер с сыром.

твоя боль непомерно больша
(моя - ничего не значит)
и ты няньчишься с ней
как с моим нерожденным сыном.

мне не нужно ни мира к ногам
на звезд
ни космических станций.

оторвись на секунду
от списка будущих достижений.

у меня к тебе просьба одна -
научись оставаться.
чтобы мой чертов мир
наконец-то пришел в движенье.

(с)

[Harri]

КОРОЛЬ ЗИМЫ…

Король Зимы, королева Весны,
Как вам живется вместе?
Спокойны ли ваши, тревожны ль сны,
На старом ли, новом месте?

Ручьи и сияние видит король,
Весенних полей отраду;
Ей снится снежинок сверканье, столь
Прохладно-приятных взгляду.

Пред нею склоняются копья льдов,
Не буйствует гнев буранов;
Он зной умеряет в тени лесов,
И дарит ей шаль туманов.
(с)

[TittleTattle]

на красное
Гедда Габлер

я даю тебе правую -
верь мне…
я даю тебе право
на смену ветра…

вдеты
в мертвые петли.
выходим в открытый космос…
смотри, как соединяются полюса.
мир сжимается в плоскость.
в танец крылатых спин...
ты уже не один.
все моря стекают в мои глаза…
мне опасно
слушать твой голос…
видеть,
как ты пришиваешь звезды
к моей груди.
ты идешь впереди.
иди.
я - за тобой.
только будь осторожен…
невозможное – можно.
сейчас.
со мной.

все - бесспорно…
только я еще черная.
только ты - еще веришь в сказки.
верь.

и поставь за меня – на красное…

[ZNata]

Мартовский беспредел

Это немыслимо, но календарь не врет -
Юбок коротких мартовский беспредел!
Слабых зима подмяла давно под лед.
Это сезон охоты на тех, кто смел.

Кается Герда, но не гордится Кай.
После Ее Величества все не так…
Шепчет подруга ласково «Привыкай…»
Только ведь планка дьявольски высока.

Жизнь из-под снега бьет родником опять
В каждой строке, а мы где-то между строк…
Ты не рискнул «любовь» изо льда собрать.
Мне - наплевать, что «вечность» никто не смог.

Не до весны… И так слишком много дел.
Словно агенты. Тайные – спору нет.
Грифом «секретно» полон судьбы пробел.
Истина где-то там… И чуть-чуть во мне.

Лучше служить у бестии ледяной,
Чем щебетать о нежностях до утра.
Не ожидал, что Кай для меня герой?
Герду иди утешь – ведь она права.

Пьем аспирин. Горстями. Как первый снег.
Жаль бесполезно… Может опять навзрыд?
Нам ли с тобою каяться по весне,
Если сезон охоты на нас открыт…
(с)

[Njosnavelin]

Наши отношения гремучая смесь
Из обьятий, проклятий и нервов.
Ночные превращения сбитая спесь,
Наглость рук, верность губ на мгновенье.
И изысканность фраз, и сумятица ласк
Мы считали часы до рассвета.
И при свете солнца терзали себя:
Зачем, для чего всё это?

Кто расскажет, о чем мы грустили вдвоем -
Ты скрывала, я тоже молчал.
Дети ранней весны любовались собой,
Ревновали игрою чар.
Оставалось без страха нарушить табу
И наградой идти навстречу
Но поверь, дорогая, не ты и не я
Не способны судьбе перечить.

Ты пойми, что нельзя, отдаваясь Луне,
Запирать в подземелье мечты.
Что я сделал, скажи, в эти синие дни,
Чтобы ты погасила огни?
Я хотел захлебнуться в твоих ручьях,
Обо всем на свете забыть.
Я мечтал утонуть в глубине твоих глаз
Но кто знал, что сказке не быть.

Возвращаться к себе из омута снов
Нелегко, но глаза сухи.
Мы сожжем безумные ворохи слов,
Мы забудем былые стихи.
Ты прости, оказался сильнее лед,
И напрасно звенела струна.
И когда мы расстанемся, ярче вспыхнет день
И вздохнет с облегчением Луна. (с)

[TittleTattle]

субстанция

Ника Олич

и я буду.буду.буду
собирать тебя бусинками на свою тёплую шею
глотать мороженое пока горло не околеет
назло всем гриппующим группировкам

затягивать тебя в себе стальной шнуровкой,
в корсете пряча твою беззащитность
и первопричинность
моего помешательства

и я буду целовать все твои пальцы
ты - моя самая любимая субстанция
/легко воспламеняющаяся/
давай покатаемся
на качелях под кислотным дождём

будь моим днём
будь моим сном

[ZNata]

И ты прощаешь...

Она возвращается ночью. На мягких лапах,
Притихшим котёнком, в твой дом, где царит дремота.
Её выдаёт только взгляд снизу вверх и запах -
Предательский, въедливый запах мужского пота.

Она окунается в ванну твоих истерик.
Пока ты пустеешь, пьет кофе и курит молча.
Потом заполняет собой до утра в постели,
Свой образ кошачий меняя на сучий. Волчий.

Она одевается медленно и устало.
Ей всё безразлично. Ей ни хорошо, ни плохо.
Дежурно и буднично терпит твои скандалы -
Вперёд, заводись!.. А её батарейка сдохла.

Как сдохли цветы… простояли три дня - /не любит/
С утра на работу. Маршрутка. Метро. Болото.
И может быть где-то, на злом перегоне судеб
Ты ждешь ее, преданный зверь. Или новый кто-то,

Готовый считать её, шлюху, почти невинной -
Ведь жизнь переменчива, выбор ролей - случаен...
Ты каждое утро её проклинаешь в спину.
Она возвращается ночью. И ты прощаешь.
(с)

[TittleTattle]

сотни раз...

а где-то за городом шел еле слышно снег...
а в городе пробки, пробки... и солнце в стекло...
и то, что уже забыто, и то, что нет...
смывая с асфал'та гряз', сверху вниз текло...

а где-то за городом - иней и минус пять...
а в городе слякот' и мысли... куда б от них...
а памят'- ужасная вещ': не убит', не продат'...
и пол'зы - на грош, и избавит'ся - лиш' на миг...

и скол'ко бы ты ни бежал, ни менял городов...
терял номера... становился никем, ни с кем...
в архивах какой-нибуд' файл всегда готов...
при первом удачном открыт'ся... но вот зачем...

за тысячи лет было сказано сотни раз...
что функции "сжеч'"="удалит"="вырезат'"...
увы, заблокировал кто-то, придумавший памят'...
и кажется, это единственный способ выжит'...

(с)

[ZNata]

вСЕрые

Весна. Надоевшая серость. Вечер. Пустая маршрутка…
Изучаю в окно, как фары играют на порах асфальта,
Как тонны немытых громад из железа нелепой шуткой
Плывут по извечно больным венам города, делая сальто…
Как нервный водитель назойливо пялится в зеркало заднего вида,
Как криво впечаталась злая улыбка в небритом помятом лице…
С каким постоянством гибнут нечаянно белые полосы от суицида,
Сами себя замыкая в кривую дорожную ржавую цепь.
Мой пункт назначения мне до конца никогда не известен…
А есть ли маршрут, где конечная станция «Облако рая»???
Где можно дышать полной грудью до самой фиесты,
Без страха внезапно схватить поддых из-за любого сарая.
А сонные лица назойливо смотрят в окна, боясь замараться.
Сутулятся плечи размытых фигур, раздавленных грузом забот.
Их крылья похожи на дарвиновский дефект, но руки умеют драться,
Крепко и насмерть хвататься за горло идущих рядом вперед.
Голодные стада плетутся домой с надоевшей работы
Глядеть в голубые коробки и плакать на гладь подушек,
Курить без конца до рака и систематичной рвоты…
Ведь их, как меня, не спасает количество новых твоих веснушек.
Картонные гены, тряпичные мысли, мечты из соломы
Стекают с пластмассы ресниц по щекам, наполняя лужи.
Красивые лица…ужасные судьбы – одни переломы,
На кончиках пальцев мы держим свой мир, затыкая уши.
Касторка и водка – лекарственные суррогаты
И чашка крепкого кофе, как данность, на каждый прожитый день!
«Вот все чем богаты… вот все чем безвольно богаты»…
Как мантра, как сутра…порог…площадка…ступе� �ь…
Большой нездоровый кишечник улицы-психиатра
Не сможет бесследно стереть сквозь свое решето
Испорченных не-до-животных Большого театра,
Железных неправильно собранных роботов из Шапито.
Весна и наивная слякоть… На следующей остановке
Я выбегу прочь из немытой пугающей груды метала
Туда, где все те же карикатуры мерят ударов обновки,
Туда, где меня еще все-таки кто-то ждет в соседнем квартале…
(с)

[Harri]

Колокольчики


Колокольчики звенят, помогает им дорога,
Колокольчики хотят
От судьбы совсем немного.


Чтобы этот перезвон
Разлетался по степи,
Чтобы был услышан он
Равнодушными людьми.


И без устали звенят у гнедых они на шее,
Что надрывно нам кричат,
Их понять мы не сумеем.


Что хотят нам объяснить
Металлические сплавы,
Этого не может быть –
Колокольчик для забавы!


Колокольчики звенят, уж такой они породы,
Колокольчики хотят,
Только одного – свободы!


Чтобы мчаться по степи,
Долго не стоять на месте,
Вот тогда б, они смогли –
Вечно петь нам свою песню!
(с)

---------- Добавлено в 00:18 ---------- Предыдущее сообщение было написано Вчера в 22:17 ----------

***

Золотой посёлок, славный,
Это Родина моя.
Я хочу ему признаться,
Аллах-Юнь, люблю тебя!

Очень сильным и могучим
Ты был много много лет,
А теперь ты стал закрытым,
Для России тебя нет.

Но зато для нас всех вечно
Будешь ты существовать,
Ведь на сайте Аллах-Юня
Ты живёшь для нас опять.

Земляки все, аллах-юньцы,
Разбежались кто куда!
Но каждый скажет без сомненья
Аллах-Юнь, люблю тебя!
(С)