[Дафна]

Колыбельная

Мне бы имя твое шептать, но под ребрами боль шипит. Как-то некогда больше спать, если некуда дольше пить.
А у нас за окном всё снег, всё танцует, сбивает с ног. И не надо читать Сенек, чтоб представить тебя, сынок.
Мне подруги не верят: "как?", пишут "твой? быть не может, твой?". Он лежит у меня в руках, как чукотское божество.
Для больших и чужих - Артем. По-домашнему будет Тим. А по отчеству? Подрастем и решим. Пока не хотим.
Тень ресниц на его щеках. Он прижался к моей груди. Он лежит у меня в руках, через год он начнет ходить.
А по отчеству - чушь, не суть. Он успеет еще решить. Я сперва за него трясусь, а потом отпускаю жить.
Десять лет на чаше весов. Дождь струится по волосам. Мой сынок чересчур высок, и не может ударить сам.
Не стыдись того, что ревел, не ревет неживая тварь.А ударят тебя - не верь, невелик и беззуб январь.
И сначала он ходит в лес, а потом уезжает в Лос-, я вдыхаю: "Куда ты влез"? и звоню ему "удалось?"
И когда-то в пустой висок мне ударит ночной звонок. Мой сынок чересчур высок. И безвыходно одинок.
Видишь, Тим мой, какая темь, слышишь, Тим мой, часы спешат, Тим, когда убегает тень, я не знаю, чем утешать.

Слышишь, Тим, тишину терпя, выжигаю сердечный гной. Как же здорово, что тебя не случилось пока со мной.
Паутину плетет тоска, одиночеством бьет кровать. Видишь, я и себя пока не умею не убивать.
А потом паруса зимы превратятся в горы былья. На пшеничное слово "мы" я сменю неживое "я".
Но пока у меня январь, ветер ржавую рвет листву. Я прошу тебя, не бывай. Будь же счастлив - не существуй. (с)

Добавлено через 2 минуты

Не бойся, милый, это как смерть из телека, воскреснешь, вылезешь
где-нибудь через век, ведь это даже не вирус, а так, истерика,
суббота-утречко, надо уже трезветь. Пора идти, в пакете в дорогу бутеры,
расческа, зеркало - господи, это кто?.. На улице не морозно, но мерзко -
будто бы хмельное небо вырвало на пальто. Ну что ж, спокойно, с толком,
поднявши голову, на остановку, правильно, не спеши, так хорошо - не видно
ни сердца голого, ни розовой недомучившейся души.
Вот так проходят эти, почти-осенние, почти совсем живые пустые дни,
которые начинаются воскресением, кончаясь так, как тысячи дней до них, их
не удержишь в пальцах - уж больно скользкие, бездарная беззастенчивая
пора, ты приезжаешь вечером на Московскую, а уезжаешь с Автово и вчера.
Друзья живут, хоть плохо, но как-то маются, а ты чем хуже, тоже себя ищи,
один качает мышцы и занимается, другая, вот, влюбляет в себя мужчин. Пойди
помой посуду - работа та еще, отправься в лес, проспаться, пожрать,
поржать. А ты стоишь зубами за мир хватаешься и думаешь, что он будет тебя
держать.
Ты думаешь, ты такой вот один-единственный, такой вот медноногий смешной
колосс, который хочет нырнуть в ее очи льдистые и спрятаться в рыжем танце
ее волос. Что ты один молчишь ей срывным дыханием и молишься нецелованному
лицу, что ты готов сгореть за ее порхание, за голоса крышесносую хрипотцу.
Она ведь вечно вместе, всегда при свите и она ведь пробежит по твоей золе.
И самый ужас в том, что она действительно прекрасней всего прекрасного на
земле.
И что тебе расскажешь - посуда вымыта, за окнами злые темные пять утра, не
вытянута, не вымотана, не вынута из рыхлого измочаленного нутра та нитка,
нерв из зуба, живая, чуткая, свернувшаяся в горячий больной клубок,
которую те, кто верят хоть на чуть-чуть в нее смущенно в своих записках
зовут "любовь". Который раз - и мимо, а нитка тянется, и трется о
бессмысленные слова, вот так ее когда-нибудь не останется - и чем тогда
прикажешь существовать? Потом-потом-потом, а пока всё пенится, барахтается
у боли своей в плену, не трогай, пусть подсохнет, еще успеется проверить,
дернуть заново за струну. И ты опять расплачешься, раскровавишь всё,
почувствуешь, как оно там внутри дрожит.
А вот сейчас ты выпрямишься. Расправишься. Войдешь в автобус. Встанешь. И
станешь жить.
(с)